Сетевое издание (ISSN 2308-9644) основано в 2013 году (свидетельство о регистрации Эл №ФС77-54909 от 26.07.13, выданное Роскомнадзором)
Учредитель и издатель: ФГБОУ ВО Башкирский ГАУ (ОГРН 1030204602669).
Редакция: 450001, Республика Башкортостан, г. Уфа, ул. 50-летия Октября, 34.; тел./факс: (347) 228-15-11; e-mail: electronic_bsau@mail.ru ; journal.bsau.ru; главный редактор: д.т.н., профессор Габитов И.И.
26.02.2014

А.В. Гарбуз СЕРГЕЙ КРАСНОВ: ТЕКСТ ГОРОДА И ПРИРОДЫ

УДК 82-1:75:78

А.В. Гарбуз

СЕРГЕЙ КРАСНОВ: ТЕКСТ ГОРОДА И ПРИРОДЫ

Ключевые слова: проблема объекта и наблюдателя; гиперреализм; метаматафоризм; фольклорно-мифологическая проекция.

Сегодня проблема объекта и наблюдателя получает особую актуальность, и не только в науке. Физические теории все более метафоризируются, в искусстве - активно используются современные научные достижения. «Физики» все чаще говорят о необходимости создания новой, духовно ориентированной культуры, в которой отдельные области знаний, накопленных человечеством на протяжении тысячелетий, сольются в единое целое [1]. То, что еще вчера казалось случайным и несообразным, завтра может рассматриваться как имеющее прямое отношение к сущности постигаемого явления. Однако прежде чем предмет будет познан человеком, он должен быть увиден и представлен как нечто имеющее самостоятельный смысл, то есть определенным образом - локализован.

Это проблема отражена в искусстве Сергея Краснова, художника-мифотворца, стремящегося проникнуть в метамир вещей и явлений. Краснов - художник-интеллектуал; его картины обнаруживают хорошее знакомство автора с широким кругом вопросов - от мифологии и фольклора до современных научных гипотез, объясняющих происхождение и строение Вселенной.

Отличительная особенность его работ состоит в текстовом их построении. На протяжении двух десятилетий образы и мотивы его творчества оттачивались и переосмысливались, вступая в сложные комбинации представлений. Чтобы войти в эту художественную систему, понять ее символику, структуру образов, необходим весь корпус картин живописца. Ведь далеко не все работы Краснова столь многозначны, как это представляется порой пишущим о художнике - есть у него немало картин, в которых изображенный предмет равен самому себе и обозначает лишь то, что означает. Скажем в «Тревожном сне рыбы» ассоциации с пивным киоском у иного зрителя значительно опережают связь с христианской символикой, и лишь в контексте основного мифа художника запечатленные образы могут приобретать дополнительные значения и соотноситься с более широким кругом явлений.

С другой стороны, эта система создавалась с опорой на архаику, следовательно, и ее реконструкция требует привлечения соответствующего сравнительного материала. «Вертикальное» прочтение работ позволит переключить анализ с уровня описания замкнутого в себе смысла на уровень его объяснения [2]. Следует учитывать также социокультурную ситуацию и ближайшее литературно-художественное окружение - с них мы и начнем разговор о живописце.

Формирование эстетических взглядов С. Краснова приходится на начало 70-х годов. Застой в политико-социальной сфере и отгороженность от Запада вызывали обратную реакцию молодежи, выра­зившуюся в повышенном интересе ко всему выходящему за рамки официоза. Книга или альбом были желанным подарком и для студента, и для преподавателя. Всеядность интеллигенции была поразительной: читали все подряд - переводную прозу и исследования в области прикладной лингвистики, стихи поэтов Серебряного века и статьи об аномальных явлениях, мифы народов мира и научную фантастику, «избранные» сочинения Циолковского и - чаще ругательные - заметки о Малевиче, Кандинском или Дали. Широкое хождение имели книги Норберта Винера, обсуждались вопросы временных границ цивилизаций, спорили о пространстве и времени в литературе и искусстве.

Краснов - дитя города, ранние его работы пронизаны поэтизацией городского быта («Зимнее утро», 1975), он увлечен конструктивным сочетанием промышленных зданий, заводских агрегатов и взметнувшихся в небо корпусов жилых домов («Новый город», «Рабочее утро», 1972-1974). Как правило, человеческие фигуры в его индустриальных пейзажах не играют главной роли, но лишь способствуют раскрытию темы современного города. В последней из названных картин изображение шагающих на работу человечков служит скорее задачам ритмического построения произведения, поддерживая, развивая движение вглубь. Внимание художника сосредоточено на ползущих от первого плана огромных удавоподобных трубах. Некоторая тяжеловесность, экспрессивность этих образов уже приближает их к той грани, за которой открывается «новая вещественность». Но пока это только намек, откровение, смысл которого, быть может, не до конца был ясен и для самого автора. Мотив «нездешности», «самостайности» обыденных, казалось бы, вещей получит дальнейшее развитие в работах 80-х годов, когда художник вплотную подойдет к выявлению «ирреального в реальном».

Уже в ранних работах Краснова явственно проступает черта, отражающая направленность личности художника - стремление к панорамному охвату действительности, неприятие любых ограничений в пространстве и времени. Отсюда использование пространственно­го ритма крупномасштабных планов, выбор высокой точки зрения и переклички с П. Брейгелем, служащие выражению всеобъемлющей космической протяженности мира («Мир покоя», «Август», «Прогулка вдоль берега Агидели», «Гумно» и др., 1975-1988). Здесь также не люди, а пространство природы становится «главным героем» картин. Оно развивается вдаль, в глубину, и крошечные фигурки людей теряются среди деревьев на величественных просторах земли.

Этой экстраверсией объясняются и транснациональная направленность работ Краснова, его открытость Западу и Востоку, прошлому и будущему, страсть к далеким путешествиям и т.д., но эта же черта, как отмечают психологи, в известном смысле ведет к отчуждению субъекта от себя самого (о трансформации последнего мотива еще пойдет речь). Все эти моменты отражены в программном произведении «Художник» (1991), где использован типично концептуалистский прием множественной аппликации бытия - себя как художника. Показательно, что в отличие, скажем, от М. Борисова или Р. Таммика, десятилетием раньше использовавшим образы Я. Вермеера Делфтского, Краснов выносит традиционный сюжет из замкнутого в открытое пространство, уподобляя тем самым мастерскую художника безбрежным просторам космоса. Жажда ничем не ограниченных пространств закономерно влекла художника к использованию новых визуально-технических средств, отражающих новейшие представления о расстоянии, скорости и времени.

В 70-е годы, учась в Москве, художник сближается с художниками-гиперреалистами; здесь же происходит его знакомство с поэтом И. Ждановым, вовлеченным в группу метаметафористов неутомимым К. Кедровым.

Метаметафористы - при всех их индивидуальных различиях - стремились к постижению многомерности мира, поэтическим эквивалентом которого должна была стать метаметафора. Творческим обретением новой реальности стал и подхваченный гиперреалистами мотив «дискретного я», впервые прозвучавший в 1963 году в стихотворении К. Кедрова:

Человек оглянулся и увидел себя в себе.

Это было давно, в очень прошлом давно было давно.

Человек был другой, и другой был тоже другой...

Я вышел к себе

Через - навстречу - от

И ушел под, воздвигая над.

Мир утрачивал иллюзорную стабильность, пространства расслаивались, проникали друг в друга:

Небесный табун шелестит, как вода,

с рассветом приблизятся горы, когда

трава в небесах заклубится,

и тихо над миром повиснет звезда

со лба молодой кобылицы.

И. Жданов.

Подкрепленные идеями Н. Лобачевского и А. Эйнштейна, эти устремления к «параллельным мирам» приобретали, как уже говорилось, все большую популярность в кругах творческой молодежи [3]. И понятно, что Краснову, с его рано проявившейся тягой к метафизическому, эти искания оказались созвучны, хотя едва ли в них можно видеть источник образности его картин. Ему ближе натурфилософская линия, В. Хлебников, Н. Заболоцкий, А. Тарковский. И все же сама атмосфера поисков неведомого захватила художника, отсюда берут начало те образы и мотивы, динамика которых наглядно отражает процесс преобразования темы города в миф о городе - процесс, захвативший в свою орбиту проблемы современности, фольклор и мифологию.

Аналогичным образом и поворот Краснова в сторону гиперреализма, произошедший в 80-е годы, следует рассматривать не как дань художника экстравагантному течению и даже не как этап - гиперреализм становится способом проникновения в конкретное бытие вещей, способом, позволяющим, как отмечал А. Каменский, регистрировать «ускользающие частности в общем потоке восприятия» [4]. М.А. Сапаров, характеризуя мир, отображенный фотографией, писал: «...Это необходимо разомкнутый мир, мир, единство которого скорее предполагается, нежели дано в конкретной пластической целостности» [5]. Гиперреалисты продемонстрировали необычайную смысловую напряженность в самых обычных вещах, но живущих в своем, отдельном от человека мире.

Краснова, несомненно, привлекала и городская тематика, доминирующая в работах гиперреалистов: четкие ритмы улиц, залитые электрическим светом окна кафе, скоростные магистрали, вывески и витрины, конструкции из стали, стекла и бетона - весь этот антураж текущего времени представлен в красновских работах 80-х годов («Вечерняя смена», «День за днем», «Раннее утро», «Объект №...», 1981- 1984). От «гиперов» пришло к Краснову и увлечение блестящими, гладкими поверхностями стекла, воды и пластика; художник любуется сложным стереоскопическим пространством, образуемым дробящимися отражениями в стеклах витрин или глянце асфальта. При этом очертания человеческих фигур размываются, человек становится как бы частью интерьера, который, в свою очередь, предстает как отражение «другого интерьера». «Зеркальные» эксперименты художника, при которых наблюдается взаимопроникновение разных планов бытия, а личность, объект улетучиваются или встречаются с «другим собой», также становятся одним из способов подчеркивания многомерности мира, постижения множества, скрытого за видимым единством внешнего.

Во второй половине 80-х годов установка Краснова на четкий зрительный образ претерпевает некоторые изменения; появляются «монтажные» работы, в которых художник стремится к сочетанию элементов «гипера», с академичностью, «музейной» законченностью живописной проработки форм. Все это в соединении с традиционными мотивами пейзажа и натюрморта высвечивает разные грани темы города и природы.

Между тем в самой трактовке образа города обнаруживается известная двойственность художественного видения Краснова (характерная, впрочем, для всего «экологического искусства»). С одной стороны, налицо попытка эстетического утверждения современного мира - «машинной» цивилизации, природы и человека. Отсюда насыщение композиции динамическими контрастами, геометрическая выверенность ее элементов, использование яркого дизайнерского колорита в трактовке живой и неживой природы («Дорога в горах», «Дождь в городе» и др., 1982-1993). В сущности, это город, увиденный глазами современного человека, европейца, свободно ориентирующегося в знаковой системе большого города и равно привыкшего к яркому свету рекламы и ласковому солнышку, глянцевым поверхностям автомобиля и раскидистым деревьям, дорожным указателям и гористым берегам моря.

Одновременно стандартность, холодность, все это «алгеброй поверенное» живописное пространство не может не привести к тому, что знакомое, много раз виденное предстает в новой, почти ирреальной сущности. Городская цивилизация существует как бы сама по себе, безотносительно к ее создателю. Это застывший, бесстрастный каменный монолит с лабиринтами улиц и снующими по ним тенями. Цвет теряет свою сложность и пространственность, нарушая законы физического мира и способствуя еще большему отстранению предметов и явлений. Природа в ряде работ либо отсутствует («Раннее утро», «Вечерняя смена»), либо, как в «Четвертом пейзаже» (1993), предстает как мираж. Возникает образ города-призрака, своей самодостаточностью, отчужденностью ставящего зрителя в положение стороннего наблюдателя.

Обе этих линии, то расходясь, то пересекаясь, пронизывают множество работ Краснова последнего десятилетия. Но если развитие первой приводит к «Иоанну», «Волшебнику» и «Городу в горах» (1991-1992), то второй - к «Сфинксу» и «Атомному городу» (1986). Навеянные впечатлениями от чернобыльской катастрофы, последние работы подготовили появление триптиха «Азбука геноцида» (1987— 1988), в котором трагические перипетии истории и современности приобретают обобщающе-философский характер.

В самом общем виде это произведение прочитывается как трансформация идеи разумного (по представлениям создателей коммунистической утопии) мироустройства в «Модель Коба», угрожающую самому человеческому существованию. Принципиально новым в сравнении с предыдущими работами является здесь то, что сама эта идея осмысливается в мифологических по происхождению и символических по смыслу образах. Так, фигура облаченного в рыцарские доспехи всадника на коне, гордо попирающем копытом земной шар, отражает имперские амбиции отцов «города-земли» - города-гордыни, города как «совокупности небратских состояний» (Н.Ф.Федоров), чудовищной уплотненностью и замкнутостью противостоящего свободным, открытым просторам природы и мира. (В дальнейшем эта оппозиция будет приобретать все более высокую моделирующую роль, образуя и этическое пространство красновского мифопоэтического континуума.)

«Модель Коба» - это Вавилон, ожидающий небесную кару за свои грехи, за то, что он извратил и погубил изначально связывавшиеся с ним возможности. И потому за скульптурной отточенностью деталей, «наполеонизмом» облика коня и всадника угадывается другой, не менее знакомый литературе и искусству апокалипсический образ смерти, возмездия человеку за попранные им заповеди Божьи. Однако для того, чтобы указанные параллели не показались произвольным домыслом искусствоведа, необходим обстоятельный комментарий, в качестве которого будет уместно опереться здесь на исследования В.Н. Топорова, подробно рассмотревшего мифологический аспект интересующей нас проблемы.

Возникновение города, согласно мысли культуролога, приходится на «плохие времена», когда человек был изгнан из рая и оказался предоставленным самому себе. «С появлением города человек вступил в новый способ существования, который, исходя из прежних представлений и мерок, не мог не казаться парадоксальным и фантастическим:... перспектива пути к максимальному благу, к обретению нового рая, заменой которого в «нерайских» условиях и был город, отныне были связаны с незащищенностью, неуверенностью, падшестью, в известном смысле - богооставленностью и, наконец, с трудом - страданием». И тем не менее именно в феномене города человек нашел для себя «наиболее адекватную форму существования, хотя и связанную с огромным риском» [6].

Сознанию наших предков явлено два образа города - Вавилон, город проклятый, падший, ожидающий заслуженного возмездия, и Небесный Иерусалим, преображенный град, где человек обретает новый рай и может вести беседы с нисходящим сюда Богом. О свершающемся над Вавилоном возмездии поведал свидетель апокалипсического видения: «И один сильный Ангел взял камень, подобный жернову, и поверг в море, говоря: с таким стремлением повержен будет Вавилон, великий город, и уже не будет его; И голоса играющих на лютнях и поющих... в тебе уже не слышно будет; не будет в тебе никакого художества, и шума от жерновов не слышно уже будет в тебе» (Откр., 18, 21-22).

Не менее красноречиво и свидетельство о другом городе: «И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет. И я, Иоанн, увидел святый город Иерусалим... приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего; И услышал я громкий голос с неба, говорящий: се, скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с ними, они будут Его народом... И пришел ко мне один из семи Ангелов... и вознес меня в духе на великую и высокую гору и показал мне великий город, святый Иерусалим, который нисходил с неба от Бога (Откр., 21, 1-10).

Спроецировав сказанное на работы Краснова, нетрудно увидеть в них аналогичную отмеченность двух полюсов идеи города, развиваемой с самых разных точек зрения - от социальной и этической до эколого-космологической. Указанным полюсам соответствует и центральное противопоставление: неподвижность или любое предопределенное движение (осмысливаемое как «плен») и свободный полет мысли, способность видеть «обратную перспективу» мироздания. Особое внимание, понятно, уделяется художником проблеме време­ни, решение которой обнаруживает столь же широкую амплитуду источников - от архаичных представлений до современных научных концепций.

Во многих работах Краснова фрагменты прошлого сосуществуют с реалиями сегодняшнего дня. Несомненный интерес в этом отноше­нии представляет «Печальная сценография» (1991), намечающая тему времени и памяти, соответственно представленных здесь линиями двух городов. Наступающий с заднего плана город-фантом - воплощение презревшего связь времен настоящего, апофеоз новой жизни сынов, воздвигнутой на костях умерших родителей. «Искусственный», оторванный от земли индустриальный город занял место Храма и сам стал храмом, символом современной цивилизации. «Горожане» здесь замкнуты в мгновении настоящего, нить времени порвана, и это ведет к исчезновению всякой реальности: прошлого уже нет, а будущего еще нет.

Действие же первого плана разворачивается на подмостках памяти, связующей прошлое, настоящее и будущее [7]. Полуразрушенные дома с еще сохранившимися мачтами антенн, одинокие прохожие, виднеющийся в провале окон старый абажур, купола затерянной среди деревьев церквушки - все это образы прошлого, воспринимаемого художником как нечто не исчезнувшее, не умершее, но вошедшее в вечную действительность. Знаком связи времен (одновременно снижающим «высокий» план произведения) становится образ огромного, еще дедушкой сделанного комода, беспечно развалившегося на освещенной полуденным солнцем улочке. Этот несуразный, нарушающий привычные масштабы предмет, расположен на границе двух миров, двух времен, подчеркивая относительность обыденных представлений о времени и вечности.

Соотношение времени и памяти - один их существенных моментов художественной концепции Краснова: владеющий знаниями о прошлом, или, говоря современным языком, владеющий информацией, владеет и временем. Ведь увеличение информации есть накопление сведений о прошедшем, равно как и знания о будущем основаны на уже имеющихся данных о прошлом [8] Способностью прозревать будущее в прошедшем, видеть магическую сущность мира и открывать для людей «новые земли» обусловлено и обращение художника к образам пророков, астрологов, волшебников и других, и, не всегда выраженное, сближение их с образом автора. Здесь встречаются кибернетика и мифология, космонавтика и натурфилософия.

Напомним, что еще два с половиной тысячелетия назад Гераклит критиковал ученых за то, что, накапливая эмпирические факты, они не видят сущности за явлениями. Человеческому языку (и мышлению) философ противопоставлял книгу, речь природы, в которой отдельные вещи суть ее «слова». Более четкое определение «текста природы» дано Ф. Шеллингом: «В нашем распоряжении откровение более древнее, чем все писаные откровения, - это природа. В ней содержатся прообразы, не истолкованные еще ни одним человеком... Если бы открылось понимание этого неписанного откровения, то единственно истинная система религии и науки предстала бы не в убогом наряде, составленном из нескольких обрывков философских и критических понятий, а в полном сиянии истины и природы» [9].

Эта хорошо знакомая искусству барокко и подхваченная романтиками и авангардистами метафорическая модель «мир как книга» [10] получает развитие и в художественной системе Краснова. Его картины природы, даже подчеркнуто «посюсторонние», подчас словно выхваченные бесстрастным фотообъективом из времени, - вполне самостоятельные произведения, но одновременно это и фрагменты, «слова» гигантского нерасшифрованного человеком «свитка» природы. Прочесть этот текст - задача художника, который, подобно Богу, строящему мир Словом, извлекает из небытия вещи, события, людей.

В предельно сконцентрированном виде это модель отражена в конструктивно сходных работах «Послание», «Энергетическая птица» и «Прогноз погоды», (1987-1991), мотивы которых настолько тесно переплетены, что глубинный смысл этих «эпистол» проясняется лишь при рассмотрении их как единого произведения. Изображенный здесь часовой механизм, образуемый вращающимися дискообразными предметами (ацтекский каменный календарь, поперечный срез «древа жизни», славянский солярный символ) вокруг экрана монитора, представляет собой своеобразную систему отображения информации о взаимосвязи различных природных явлений. Мир архаики и мир цивилизации взаимно объясняют друг друга, побуждая человека прочесть этот текст, сопоставить показания «приборов». Характерно в плане этого диалога и противоположение приметы сего дня - обгрызанного кукурузного початка, перемалываемого «колесами времени», и свободной, готовой упорхнуть в любом направлении птицы.

Птица - символ жизни, бессмертной души, пророчества, в религиозно-мифологических системах выступающая как посредник между различными космическими зонами. В мифах, сказках, народных песнях зафиксировано превращение птиц в людей, героев и богов. Вот почему у Краснова птица совершает «великолепный прыжок» (ср. одноименную работу 1984 года) из одной пространственно-временной сферы в другую, претерпевая в пути ряд «нелинейных» преобразований. Их этапы запечатлены в правой части картины в виде вклеенных в поверхность холста открыток с изображением купающейся женщины и полуострова, который напоминает огромную ползущую ящерицу.

В сущности, речь идет о дематериализации и последующем воплощении объекта, хорошо известным философии Древнего Востока. Однако здесь важнее другое: сопоставление принципа «обратной связи» в природе и цивилизации (продукт последней представлен в картине с изображением механизма «Прыгающей машины» Марка X. Рейберта) [11]. Висящие на цепочке часы недвусмысленно напоминают о времени, преодолеть которое человек пока не способен. Механическое передвижение в пространстве явно не выдерживает конкуренции со свободным творчеством разумной Природы, несущей в себе все временные отношения цельного бытия.

Природа, таким образом, в отличие от людей, хранит память о своем родстве с человеком, вот почему природа в красновских работах не просто одухотворена [12] - духовность присуща ей изначально. Это природа-мать, еще до человека несущая в себе человека:

Не я родился в мир, когда из колыбели

Глаза мои впервые в мир глядели, -

Я на земле моей впервые мыслить стал,

Когда почуял жизнь безжизненный кристалл...

Н. Заболоцкий «Завещание».

Отсюда берет начало тема родства всех форм жизни - от кристалла, камня до человека, тема, по мере развития которой центральная оппозиция открытое пространство/ замкнутость сопрягается художником с противоположением добро / зло. Манифестацию указанных противоположностей можно видеть в работе «Заметки на полях» (1994), где клетка с птицей (как атрибут «атомного города») противопоставляется бескрайним просторам земли. Отсюда и серия анималистических работ с изображением «плененных» или уничтожаемых человеком зверей («Последний вольер», «Мгновение перед пробуждением: Тигры в клетке», 1985-1986).

Под этим углом зрения должен рассматриваться и широко варьируемый в живописи Краснова мотив оживления скал, камней, архетипически восходящий к мифам о сотворении Вселенной из частей первочеловека. Мифологии известна и обратная метаморфоза: создание людей из камней засвидетельствовано греческим мифом о Девкалионе, «Перун оживлял камни и творил из них исполинское племя» [13]. (Ср. «Птицеловы», «Посещение Тунгуски», «Ловец птиц», «Реликт» и др., 1983-1995). С учетом этих параллелей проясняется смысл работ «Улетающая птица лета» и «Ловец птиц» (1991), построенных на принципах зеркальной симметрии и ставших своего рода притчами о потерявшем память человеческом роде.

Эту же тему развивают и многочисленные натюрморты Краснова с сухими цветами, перцами, рыбой и т.п., вырванными из привычного жизненного пространства и утратившими связь с миром растущей, «вечно зеленой» природы («Перец», «Сухие цветы с грушей», «Сухие цветы», «Тайная жизнь полевых цветов» и др., 1983-1991). В сочетании с пустыми пивными банками, старыми ключами, ржавыми ножницами или уже знакомым нам надгрызанным початком кукурузы - знаком призрачности настоящего - эти «высохшие» (в прямом и, как будет показано ниже, метафорическом смысле) предметы молчаливо свидетельствуют о всеуничтожающем беге времени. Да и натюрморты со свежими цветами, отличающиеся строгостью композиции, отсутствием броских декоративных эффектов и академической сдержанностью выражения, радуют глаз, но вместе с тем напоминают о бренности бытия, скоротечности жизни, чем вызывают в памяти работы голландских мастеров XVII века («Ночной путь улиток», «Натюрморт», 1993-1995).

Ваза или полиэтиленовый мешок (ср. «Тайную жизнь полевых цветов», 1988) играют здесь роль клетки, и растения, в них помещенные, осмысливаются как «вещи в себе», которые хранят, подобно плененным животным, память о прошлом и живут своей, тайной жизнью. Отсюда шаг до метафизических композиций, где время и пространство обмениваются своими функциями, и предметы разных эпох освещаются светом иного мира, проступающим из «трещин», разрывов во времени («Трещина», «Большой натюрморт», «Третья чаша», «Раковина» и др., 1987-1993). Синтаксически эти предметы либо свободно размещаются на плоскости холста как части сложносочиненного целого, либо в картину вводится образ окна, вид из которого дополняет пространственно-временные параметры «главного предложения», чем утверждается многомерность мира. Нередко роль окна выполняет пейзажная фотография, открытка или ранее написанная картина - этот прием цитирования активно модифицирует семантику данной работы за счет ассоциаций с источником («Тревожный сон рыбы», «День воды», «Последний полет»).

В мифопоэтической традиции окно осмысливалось как глаз, проводчик света, отсюда символика окна как образа света, ясности, сверхвидимости, которые позволяли установить связь человека с Богом и небесными светилами. Ср.: «Окна же в горнице его были открыты против Иерусалима, и он три раза в день преклонял колена и молился Богу своему» (Даниил, 6, 10) или: «В сей день разверзлись все источники великой бездны и окна небесные отворились» (Бытие, 7, 11) [14]. Для романтического искусства, духом которого пронизаны ра­боты Краснова, характерен мотив окна как символа прорыва в мир трансцендентного. Не менее показательна для нас и связь в древнем мифотворчестве окна, ока, сосудов и водных источников [15] поясняющая образы в красновской работе «Третья чаша» (1991).

Можно заметить, что у Краснова вид из окна в большинстве случаев являет собой марину - безлюдную либо оживленную купающимися людьми, лодками, птицами, островами. Стилизованное под старину изображение морских просторов вызывает у зрителя романтически приподнятое настроение, пробуждая подчас череду неясных воспоминаний об уже прожитом. И напротив, образ безводной пустыни (иногда в сочетании с «плененной» водой и «сухими» предметами) передает ему чувство безотчетной тревоги, затерянности в пространстве времени. «Морская» тема, занимающая значительное место в живописи Краснова, может замешаться темой космической (ср. «Путешествие»), а иногда и сближаться с ней, порождая необычайные образные контаминации (ср. «Лунный дом с видом на залив», 1993). Здесь мы вплотную подошли к самой характерной черте красновской космологической модели - ее «зазеркальности».

Эксперименты художника с зеркалами, монтировка пространств, введение необычных ассоциативных деталей, разрушение границ между сном и реальностью приводят к относительности понятий верха и низа, далекого и близкого, прошлого и будущего. Актуализируются дохристианские космологические воззрения, по которым небо представлялось океаном, а облака и тучи уподоблялись рыбам, в нем плавающим. «Это представление, - писал А.Н. Афанасьев, - сочеталось и с теми человеческими образами, в каких фантазия олицетворяла небесные и земные источники. Водяные духи и девы то совершенно превращаются в рыб, то являются смешенными формами человека и рыбы» [16]. Водная стихия как отражающее и поглощающее начало становится у Краснова воплощением надысторической памяти. Этот образ потока, текучести всего сущего запечатлен в замечательных строках Хлебникова [17]:

Годы, люди и народы

Убегают навсегда,

Как текучая вода.

В гибком зеркале природы

Звезды - невод, рыбы - мы,

Боги - призраки у тьмы.

Всматриваясь в «гибкое зеркало» природы, художник погружается в мир метаморфоз, становится над мирозданием, в той точке, где снимаются оппозиции смыслов, где сам Люцифер демонстрирует «чудеса голографии» (работа 1993 года). Преодоление трехмерного пространства, проникновение в тайну времени мыслится как взрыв, озарение, при котором предметы и явления видимого мира множатся, переходят из одного состояния в другое («Раковина», «Миграция», «Храм для Ван Халлена», 1991-1995). Отсюда множество «свечений», «преображений» в живописи Краснова (ср. «Свечение головы Иоанна», «Преображение Св. Андрея» и др.). Отсюда и обилие картин, которые трудно рассматривать в «чистых» категориях жанра, натюрморта, портрета и т.д. (ср. уже упоминавшиеся работы «Раковина», «Побережье», «Реликт», «Посещение Тунгуски»), - скорее перед нами «пейзажи-лики», или, если угодно, «портретные пейзажи».

Сказанное достаточно убедительно иллюстрирует работа «Убежище для беглого философа» (1994), где внешнее по отношению к личности, человеку становится внутренним, внутреннее - внешним. Действие развертывается в нескольких пространствах - вполне тождественных и совершенно различных. Прошлое оказывается настоящим, настоящее же растворено и в прошлом, и в «сейчас происходящем», и в будущем одновременно. Это почти хлебниковское выворачивается наизнанку личных и внеличных пространств, образует смысловое ядро всей картины.

С концепцией взаимооборачиваемости всех вещей и явлений связан и часто встречающийся в работах Краснова образ ящерицы-хамелеона («Ящерицы», «Хамелеон, поглощающий рай», «Формула мифа», 1994-1996), реконстрируемый на базе фольклорных источников. Так, по сообщению Дж. Фрезера, «есть немало племен, представляющих себе, что завидный дар бессмертия, достигаемый путем периодического сбрасывания кожи, был некогда доступен человеческому роду, но по несчастной случайности дар этот перешел к некоторым низшим созданиям, таким, как змеи, крабы, ящерицы и жуки». Показательна в связи с этим работа под характерным названием «Формула мифа», где тяжесть, медлительность однонаправленного времени, представленного здесь изображением стоящей на слоне черепахи, противопоставляется времени циклическому, которое олицетворено как бы вкручивающейся в эту пирамиду пластичной фигуркой ящерицы.

Активизация теургической функции позволяла художнику наблюдать и запечатлевать сам процесс становления, изменения земных форм в их связи с жизнью космической. Этим объясняется и обращение Краснова к беспредметным картинам, в которых взаимосвязь духовного и материального, земного и космического предстает в обобщающем виде. В работах «Преображение Св. Андрея», «Свечение головы Иоанна», «Миграция» (1995) метаморфозы равнозначны движению - от минералов, моллюсков и растений до человека. В динамике цветовых плетений узнается модель «пересекающихся царств», характерная для творчества раннего Кандинского и Мандельштама, Филонова и Заболоцкого - при всем различии их художественных методов. Об этом единстве Вселенной, проявляющемся в сходстве планетарной системы и строения атома, писал и В.И. Вернадский: «Одни и те же законы господствуют как в великих небесных светилах, так и в мельчайших молекулах, быть может, даже в еще более ограниченном пространстве отдельных атомов» [18].

Относительность пространственно-временных координат в красновской модели мира обнаруживает и семантическую близость мотивов прыжка, путешествия, взлета и т.д. Художник - волшебник не только отворяет «окна небесные», но и наводит мосты между различными точками сакрального пространства, имеющие, согласно архаичным представлениям, как горизонтальную, так и вертикальную направленность [19] (ср. «Волшебник», «Город в горах», «Сюита для восьми лун», 1995). В этом контексте прочитываются и «научно- фантастические» работы Краснова с изображением лунных домов, искусственных спутников, радиотелескопов, взлетных полос и т.п. Мифологизированный образ «мостовщиков» может соотносится с образами космонавтов, инженеров-кибернетиков и даже пилотов НЛО («НЛО с автопортретом неизвестного», «Ностальгический летающий объект», 1994-1996).

С учетом этих параллелей становится понятной двусмысленность образа «неизвестного» в первой из названных работ. Таинственный летающий объект, выступающий здесь как современная модификация моста, скрыт от «профанного» зрения; в зоне его полета-протяжения наблюдаются разного рода аберрации, искривление пространства, т.е. явления, подобные тем, какие имеют место, согласно некоторым гипотезам, в Бермудском треугольнике. В таких областях время имеет иную скорость и происходит как бы «раздвоение» наблюдателя: один продолжает жить в плену у времени, другой может оказаться в прошлом, будущем или даже «параллельной Вселенной».

Любопытно, что красновский «город в горах» и в семантическом, и в композиционном планах предстает как контаминация мифологических образов моста и горы. «Всякий холм или возвышенность, - отмечает Н.В. Брагинская, - репрезентанты неба; на горе... человек встречается с Богом». Гора - образ как бы медитативного верха - пути в высоты на небо [20]. В восточных традициях культ гор не всегда отделим от культа камней [21]; в качестве духов гор нередко выступают животные. «Сама форма сооружений религиозно-ритуального назначения, - пишет В.Н. Топоров, - обычно имитирует форму горы, соответственно перенимая и особенности ее структуры, и символику ее частей» [22].

Последнее замечание важно и потому, что позволяет рассматривать «пентаполис» Краснова как архитектурный аналог горы. Напомним, что в Древнем Китае существовал культ пяти священных гор, символизировавших центр и четыре стороны света; средневековая пентаграмма, обладающая изысканной симметрией, воспринималась в свое время как символ жизни. Отсюда почти зеркальная симметрия в изображении Красновым «города солнца» и «атомного города», развивающая вширь и вглубь мысль о расхождении идеи устройства рая на земле и ее практического осуществления.

Примечательно, что красновский герой «путешествий», как правило, оказывается в одиночестве, что вполне соответствует пафосу романтической традиции. Отсюда и излюбленные романтиками острова - terra incognita в океане тысячи измерений, устремленность к которой знаменует отчуждение художника от социальной среды («атомного города»), неприятие им всесокрушающей стихии времени. Город - рай, город волшебников, в котором воплотилась древняя мечта о всемирном единении и человек осознал себя вместилищем всех существований, осмысливается Красновым как «последнее убежище», «причал» для одиноких Колумбов, достижимый пока только в творческом воображении - как результат свободного полета духа. И здесь, как всегда, «впереди всех других человеческих способов проникновения в тайны природы идет искусство» [23].

Список литературы:

1. Винер Н. Я - математик. - М.: Наука, 1964. - С. 310-311.

2. Смирнов И.П. Художественный смысл и эволюция поэтических систем/ Под ред. Д.С.Лихачева. – М.: Наука, 1977. – С. 97.

3. Кедров К. А. Поэтический космос. - М.: Советский писатель, 1989. (Цитаты из приводимых стихотворений взяты из этого издания.)

4. Каменский А. Документальный романтизм // Творчество. - 1982. № 10. - С. 19.

5. Сапаров М.А. Словесный образ и зримое изображение: Живопись фотография слово //Литература и живопись. - М.: Наука, 1982. - С. 83.

6. Топоров ВН. Заметки по реконструкции текстов. Текст города - блудницы в мифологическом аспекте//Исследования по структуре текста. - М.: Наука, 1987. - С. 120-121

7. Ибо «память есть борьба со смертоносной властью времени во имя вечности». Бердяев Н.А. Время и вечность // На переломе. Философские дискуссии 20-х годов: Философия и мировоззрение. - М.: Политиздат, 1990. - С. 408.

8. См.: Иванов В.В. Категория времени в искусстве и культуре XX века // Ритм, пространство и время в литературе и искусстве. - Л.: Наука, 1974. - С. 49 и след.

9. Шеллинг Ф. Соч.: В 2-х т.: Пер. с нем. - Т.2. - М.: Мысль, 1989. - С. 158.

10. О развитии предложенного И.П. Смирновым сопоставления «футуризм и барокко» см.: Барокко в авангарде. Авангард в барокко: Тезисы и материалы конф. Москва, декабрь, 1993. - М.: РАН, 1993.

11. Ср. с идеей радикальной перестройки живого организма, о которой говорил Н.Винер. См.: Кибернетика и общество. - М.: Советское радио, 1958. - С. 111.

12. А.В. Михайлов справедливо указывает на неопределенность и некорректное употребление термина «пантеизм»: «Это смутное слово часто служит «затычкой», заменяя собой реальный анализ и определенность суждения». См.: Михайлов А. Пространство Каспара Давида Фридриха//Пространство картины. - М.: Искусство, 1989. - С. 86.

13. Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу. - Т.2. М.: Издание К.Солдатенкова, 1868. Т. 2. - С. 474 - 475.

14. См. Соколов М.Н. Окно // Мифы народов мира: В 2-х т. 1982. Т. 2. - М.: Советская энциклопедия. - С. 250.

15. «Предполагая очи сосудами, народ воображал, что они наполнены наравне с краями». - Буслаев Ф.И. Исторические очерки русской народной словесности и искусства. Т.1. СПб: Издание Д.Е.Кожанчикова, 1861. - Т. 1. С. 72. Ср. многочисленные загадки о глазах.

16. Афанасьев А.Н. Указ. соч. Т. 2. С. 246.

17. Фрэзер Джейсмс Джордж. Фольклор в Ветхом завете. - М., 1985. С. 42-43.

18. Цит. по: Гумилевский. Л. Вернадский. - М.: Молодая гвардия, 1988. - С. 165. Характерно, что точка зрения художника в работе «Преображение Св. Андрея» совпадает с точкой «пересечения царств» и как бы исключена из потока линейного времени, отраженного в картине в виде горизонтально чередующихся световых полос. О хорошем знакомстве художника с современными научными теориями свидетельствует и работа «Событие X» (1995), в которой возникновение физического времени трактуется как результат взрыва сверхплотного вещества. «Волновая природа» света отражена здесь с помощью аналогичного приема.

19. См.: Топоров ВН. Мост// Мифы народов мира. Т. 2. - С. 176-177. Ср. с представлениями неба морем (или рекой) с перекинутым через него мостом. Потебня А.А. Слово и миф. - М.: Искусство, 1989. - С. 553 и след.

20. Брагинская Н.В. Небо // Мифы народов мира. Т. 2. - С. 2.

21. См.: Буслаев Ф.И. Указ. соч. Т. 1. - СПб., 1861. - С. 14.

22. Топоров В Н. Гора //Мифы народов мира. Т. 2. - С. 314.

23. Успенский П.Д. Четвертое измерение. Изд. 3. Издание Д.Пирожкова, Пб., 1918. - С. 96.

Сведения об авторе:

Гарбуз Александр Викторович, кандидат филологических наук, член Ассоциации искусствоведов России (АИС), член Международной федерации художников ЮНЕСКО (Сектор теории и истории искусств), доцент кафедры истории и культурологи ФГБОУ ВПО Башкирский государственный аграрный университет. 450001, г.Уфа, ул. 50-летия Октября, д. 34. Тел. (347) 228-06-17. E-mail: galexander1921@mail.ru

Аннотация:

Сегодня проблема объекта и наблюдателя получает особую актуальность в физико-математических и гуманитарных науках. Эта тема отражена в творчестве живописца, Члена-корреспондента Российской Академии художеств С.Б.Краснова. Отличительной особенностью его работ является текстовое их построение. С целью реконструкции мифопоэтической системы художника привлекается весь корпус его работ. «Вертикальное» прочтение текстов позволяет переключить анализ с уровня описания замкнутого в себе смысла на уровень его объяснения. Отмечается направленность личности художника – стремление к панорамному охвату действительности. Главными героями его картин становятся, таким образом, не люди, а пространство города и природы. Экстраверсией объясняются и открытость работ влиянию Запада и Востока. Мифопоэтический подход к трактовке сюжета предполагает привлечение обильного фольклорно-мифологического материала. Современные течения в художественной культуре трактуются Красновым сквозь призму романтической традиции.

© Гарбуз А.В.

UDC 82-1:75:78

A.V. Garbuz

SERGEY KRASNOV: CITY AND NATURE TEXT

Keywords: problem of the object and the observer; hyperrealism; metametaphorism; folklore and mythological projection.

Authors’ personal details:

Garbuz Alexsander Victorovich, candidate of philological Sciences, member of Association of art critics of Russia, member of the UNESCO International Federation of artists (Sector of theory and history of arts), associate Professor, Department of History and Culturology of the Federal State Budgetary Educational Establishment of Higher Professional Education “Bashkir State Agrarian University”. 34, 50-letiya Octyabrya Str., Ufa, 450001. Phone: (347) 228-06-17. E-mail: galexander1921@mail.ru

References:

1. Viner N.Ya. Ya – matematik [I’m a mathematician]. Moscow, Nauka Publ., 1964. pp. 310-311.

2. Smirnov I.P. Khudozhestvennyi smysl i evolutsia poeticheskikh sistem [Artistic sense and poetic system evolution]. Edited by D.S. Likhachev. Moscow, Nauka Publ., 1977. 97 p.

3. Kedrov K.A. Poetic space. Sovetsky pisatel’ – [Soviet writer]. Moscow, 1989. (Poems cited are taken from this edition).

4. Kamensky A. Documental romantism. Tvorchestvo – [Arts], 1982. No. 10. p. 19.

5. Saparov M.A. Characterization and visible image. Painting, photography, words. Literatura i zhivopis’ [Literature and Painting]. Moscow, Nauka Publ., 1982. p. 83.

6. Toporov V.N. Notes on text reconstruction. City text on meretrices in terms of miphology. Issledovania po structure teksta – [Text structure researches]. Moscow, Nauka Publ., 1987. pp. 120-121

7. As “memory is a deadly struggle with time for the sake of eternity”. Berdyaev N.A. Time and Eternity. Na perelome. Philosophskie diskussii 20-ykh godov: Philosophia i mirovossrenie – On the crossroads. Philosophical discussions of 1920s: Philosophy and worldview. Moscow, Politizdat Publ., 1990. p. 408.

8. Ivanov V.V. Time category in arts and culture of the XX century. Ritm, prostranstvo i vremya v literature i iskusstve – Rhythm, space and time in literature and arts. Leningrad: Nauka Publ., 1974. p. 49.

9. Shelling F. Collected works in 2 volumes. Translated into Russian from German. Volume 2. Moscow, Mysl’ Publ., 1989. p. 158.

10.On comparison of “futurism and barocco”. Barokko v avangarde. Avangard v barrokkoBarocco in avangard. Avangard in barocco. Conf. proceedings. Мoscow, RAN Publ., 1993.

11.Compare with the idea on radical change of the living organism told by N. Viner. Kibernetika i obschestvo – Cybernetics and society. Moscow, Sovetskoe radio Publ., 1958. p.111.

12.Mikhailov A.V. Caspar space of David Fridrich. Prostranstvo kartiny – Space of the painting. Moscow, Iskusstvo Publ., 1989. p. 86.

13.Afanasiev A.N. Poeticheskie vozzrenia slavyan na prirody [Poetic view of the Slavs on nature]. Volume 2. Moscow, K. Soldatenkov Publ., 868. pp. 474 - 475.

14.Sokolov M.N. Window. Miphy narodov mira – Nations mythos. In two volumes.1982. Volume 2. Мoscow, Sovetskaya enziklopedia Publ. p. 250.

15.Buslaev Ph. I. Istoricheskie ocherki russkoi narodnoi slovesnosti i iskusstva [Historic essays of Russian folk literature and Arts]. Volume 1. Saint Petersburg, D.E. Kozhanchikov Publ., 1861. p. 72.

16.Afanasiev A.N. Op.cit. Volume 2. p. 246.

17.Frazer James Jeorge. Folklore in Old Testament. Мoscow, 1985. pp. 42-43 (in Russian).

18.Cit. by Gumilevsky. L. Vernandsky. Мoscow, Molodaya gvardia Publ., 1988. p. 165.

19.Toporov V.N. Bridge. Miphy narodov mira – Nations mythos. In two volumes. Volume 2. pp. 176-177. Comparing the sky to the sea (or a river) and the bridge crossing it. Potebnya A.A. Slovo i miph – A word and a myth. Мoscow, Iskusstvo Publ., 1989. p. 553 and following.

20.Braginskaya N.V. The sky. Miphy narodov mira – Nations mythos. In two volumes. Volume 2. p. 2.

21.Buslaev Ph. I. Op.cit. Volume 1. Saint Petersburg, D.E. Kozhanchikov Publ., 1861. p.14.

22.Toporov V.N. Mountain. Miphy narodov mira – Nations mythos. In two volumes. Volume 2. p. 314.

23.Uspensky P.D. Chetvertoe izmerenie [The fourth dimension]. Third edition. D. Pirozhkov Publ. Petersburg, 1918. p. 96.

Summary

Today the problem of the object and the observer gets a special urgency in physical and mathematical sciences and humanities. This theme is reflected in the works of S.B. Krasnov, a painter and corresponding member of the Russian Academy of arts. The distinctive feature of his works is their text construction. To reconstruct his mithopoetical system one needs to learn the entire corpus of his works. «Vertical» reading of texts allows to switch over the analysis of the closed description of meaning to its explanation. There is personal orientation of the artist to cover overall reality. The main characters of his paintings are not people but the space of a city and nature. Openness of works to be influenced by the West and the East is also explained by extroversion. Mythopoetic approach to plot interpretation involves rich mythological and folklore material. Modern trends in art and culture are explained by Krasnov through the prism of the romantic tradition.

© Garbuz A.V.


Возврат к списку